Февраль 04, 2019 14:11 Europe/Moscow

Дорогие друзья, в эти дни в Иране отмечают 40-ую годовщину революции, которая победила 11 февраля 1979 года и вошла в историю под именем Исламской.

Она стала одним из ключевых событий ХХ века, оказав влияние на расклад геополитических сил на Ближнем Востоке и во всем мире.  
 
Среди россиян, находившихся в Иране в те исторические дни – известный востоковед-экономист Георгий Петрович Ежов. Он родился в Ленинграде  26 апреля 1925 года.  Участник Великой Отечественной войны,  кандидат экономических наук, автор 5 книг и более ста научных статей, с 1981 года в должности доцента он преподавал экономическую и социальную историю Ирана и Афганистана в Институте стран Азии и Африки МГУ им. М.В. Ломоносова. И только прошлой осенью вышел на заслуженный отдых.
Георгий Петрович Ежов

 

Первый раз в служебной командировке в Иране Георгий Ежов побывал в далеком 1951 году – после окончания Московского института востоковедения, где он изучал персидский язык, он был направлен переводчиком Русско-Иранского банка в Тегеране и находился там до 1955 года. Затем была работа в Радиокомитете – редактором Отдела вещания на Иран, Афганистан и Турцию. А в 60-е и начале 70-х годов более 10 лет,  с небольшими перерывами,  он работал в Афганистане по линии Госкомитета по внешнеэкономическим связям. В Иране второй раз Георгию Петровичу довелось работать с 1977 по 1981 год. Он был экспертом в аппарате экономического советника Посольства, занимаясь вопросами экономического сотрудничества между Ираном и СССР, который в то время строил в Иране более полусотни хозяйственных объектов. 
 
В январе 2019 года мы встретились с Георгием Ежовым у него дома, в Москве. Его домашняя библиотека, занимающая всю стену, украшена не только семейными фотографиями, но и двумя ковриками – с изображениями аятоллы Хомейни и аятоллы Талегани, которых он видел своими глазами на улицах революционного Тегерана. Я попросила Георгия Петровича поделиться своими воспоминаниями о тех памятных днях с нашими радиослушателями.
 
Г.П. Ежов: – В 1977 году я был направлен в Иран в аппарат экономического советника Посольства СССР в Иране для работы в экономическом отделе.  Мы приехали с женой в сентябре. Время было очень хорошее. Но через несколько месяцев началось брожение в стране – выступления, митинги, шествия. Все это встречало отпор шахской власти. Шах применил не только полицию, но и армию. Пошли расстрелы, убийства людей на улицах. В общем, подготавливалась революция. Полтора года примерно шел накал борьбы. С каждым днем становилось все сложнее. Пошли забастовки на объектах. 
 
В то время мы помогали Ирану примерно на 56 объектах разного значения, но очень нужных для страны.  Мы строили элеваторы для хранения зерна. Мы строили техникумы. Мы в Исфахане построили первый в стране металлургический завод с доменным процессом. Этот завод стал основой развития металлургии в Иране впоследствии. Завод мог выплавить 900 тысяч тонн чугуна в год. Но когда пошли забастовки, встали железные дороги, перестали возить уголь и железную руду. И дошло до того, что у нас запасы этих нужных вещей для домны остались только на 5-6 дней. Мы не знали, что делать, потому что в случае остановки домны ее пришлось бы взорвать. Доменный процесс нельзя остановить – вы сверху насыпаете, снизу вытекает, а если остановить, все застынет и получится камень 30 метров высотой, с которым ничего уже нельзя сделать.  И мы решили связаться с Комитетом Имама в Тегеране. К нам пришел молодой мулла, в золотых очках, худощавый, высокий. Спросил, в чем дело. Мы ему объяснили, что вот у нас в Исфахане завод, что нам нужны руда и уголь, которые у нас кончаются, а если они кончатся, то заводу тоже будет конец. Он сказал: «Хорошо. Я доложу». Через два дня он позвонил и сказал: «Мы доложили Имаму». А еще через два дня в газетах появилось сообщение, что шахты на севере Ирана стали давать уголь, который железные дороги стали перевозить в Исфахан.  Вот, к общему удивлению – в шахское время, когда шах со своим аппаратом был в полной силе, слова Имама оказались сильнее, и у нас завод работал без перерыва весь период революции. Это было единственное предприятие в стране, которое ни разу не остановилось. Остальные предприятия, в том числе наши объекты, стояли по 7-8 месяцев. Например, машиностроительный завод в Араке не работал 8 месяцев. А иранцы не хотели отпускать наших специалистов. Хотя жены и уехали, но специалисты остались. Получали от иранской стороны деньги, продукты и жили прежней жизнью. Иранцы им говорили: «Если вы уедете, потом не дождемся, когда приедете опять». Американцы уехали все за две недели. В период забастовок на аэродромах они сами стояли у аппаратов – сами  регулировали полеты. Каждый американец получал право взять два чемодана и улететь в соседнюю страну – в Ирак, Эмираты, Турцию, Кувейт. Такие челночные рейсы были громадных самолетов. Американцев около 50-55 тысяч было, они все за 2 недели уехали, потому что появились такие листовки в городе: «Сообщайте, где живут американцы. Сообщайте номера автомобилей, номера домов».
 
И для наших специалистов тоже было серьезное положение, потому что некоторые небольшие группы, например, наших геологов-изыскателей, работали без переводчиков и не могли изъясняться на персидском языке. Чтобы их вывезти в Советский Союз, надо было, во-первых, обеспечить автомобили горючим, которого не было, и найти переводчика, чтобы они могли по пути разговаривать с теми, кто встретится. А встретиться мог кто угодно! Их мог остановить человек с автоматом и спросить: «Вы за кого?!» И тут нельзя было ошибиться. 
 
Корр. – Для вас не было опасно выходить на улицы, когда шахские войска стали расстреливать митингующих?
– Когда в Тегеране начались массовые шествия, демонстрации, народ, в основном, шел на север – к Ниаваранскому дворцу, где жил шах. А их встречали солдаты и начинали стрелять.  Я обычно вечером залезал на наш пятиэтажный дом и оттуда пытался определить направление, где идет стрельба. А рано утром иногда ходил на эти места и видел просто страшную картину: мелом обрисованные на асфальте фигуры, как упали убитые, и на месте каждого убитого утром лежала длинная красная гвоздика. За день, конечно, эти следы смывались, автомобили их стирали. Но это было!  Эти расстрелы приводили к тому, что на каждый сороковой день потом начинались поминки, и люди опять выходили. И в них опять стреляли. И у меня в календаре уже были отмечены сороковые дни, когда было опасно выходить в город. Мы запасали продукты, велели всем семьям иметь сухой запас на несколько дней, потому что могли остаться за воротами и никуда не выйти.
 
Корр. – А холодильники были у вас? Они работали?
– Холодильники были, но электричество порайонно отключали. Иногда его не было сутками, иногда по нескольку часов. С этим приходилось мириться. А система отопления у нас в доме была центральная – то есть, газ подавался в подвал, где был агрегат, который согревал воздух и подавал по трубам в комнаты. Эта система не могла работать без газа, поэтому приходилось очень экономить, включать плиты только на короткое время. Причем, посол у себя в аппарате дал команду вообще выключать газ и включать только на полчаса три раза в день. И температура до того падала, что иногда в комнате, где мы жили с женой, утром температура была 4-5 градусов. А поскольку она пережила Ленинградскую блокаду, она говорила: «Господи, зачем же я приехала за границу, чтобы опять мерзнуть?» Тогда в Ленинграде она тоже мерзла, у них не было дров, они замерзали. 
 
Корр. – Но все-таки жена не уехала, не оставила вас!
– Да, она не уехала никуда. И мы с ней прожили 68 лет. Она всегда была верной подругой, а иногда участницей моих дел.  Сейчас ее уже нет…
 
Корр. – А ваши дети тоже с вами были в Тегеране?
– Детей в Тегеране с нами не было, потому что к тому времени они уже выросли. Хотя старшая дочь у нас родилась в Тегеране – в 1953 году. Так что можно считать, что она «наполовину иранка». 
 
Корр. – А телефоны работали у вас?
– Когда были общие забастовки, была забастовка связистов, и международная связь тоже не работала. Только она линия работала – на Париж, где был Имам в это время, который приехал из Ирака туда. 
 
Имам, когда он приехал в Париж и поселился на улице Нофль-ле-Шато, к нему была очередь корреспондентов из разных стран, из разных газет и журналов. И он всех принимал. У меня есть книга – страниц 600 – это интервью Имама за первые две недели в Париже. Его речи, его интервью, очень часто записывались, передавались по телефону из Парижа в Тегеран, там их размножали, и на улицах продавались кассеты с речью имама, которую он вчера говорил в Париже. И весь Иран читал. И никто ничего не мог с этим сделать. У Имама был очень большой авторитет!
 
Когда бастовали нефтяники, Имам прислал указание своим представителям на местах, чтобы они обошли все семьи, узнали, не нужно ли чего, и,  как было указано в листовке, чтобы бастующие были «ба поште гарм» – «с теплой спиной», то есть, с обеспеченным тылом, чтобы они не беспокоились о семьях. А деньги он велел взять из своего фонда. Иногда привозили продукты в бедные районы Тегерана,  рис, я помню, по дешевке продавали, какие-то рубашки. 
 
Я очень запомнил, как в период вот этих забастовок и нехватки горячего,  пришла цистерна с керосином в бедный район Тегерана. И сразу выстроилась очередь с посудой. Приходит мулла с Кораном и объявляет: «Есть керосин – подарок от Имама! Даем 10 литров человеку, но у кого дома есть керосин, идите домой!»  Поднимает Коран, и очередь начинает проходить под Кораном. И половина уходит домой! Не бегает второй раз с другой посудиной, а просто уходит. Вот это на меня очень серьезное впечатление произвело.
 
Корр. – Вы сказали, что Советский Союз оказывал помощь Ирану на 56 различных объектах. Это была помощь развивающейся стране или сотрудничество на взаимовыгодной основе?
– Ну, в то время Иран тоже назвался «развивающаяся страна», хотя это название какое-то непонятное, ведь все страны развиваются. Ирану мы оказывали помощь по их просьбе на кредитной основе. То есть, мы давали кредит, из которого они оплачивали оборудование, зарплату нашим специалистам, стоимость проекта и все остальное. Этот кредит постепенно нам возвращали, каждый год какую-то часть. На эти деньги мы закупали у них то, что нам нужно было – свинцовую и цинковую руду, икру, в частности, кожсырье, шерсть, сухофрукты – то, что Иран мог предложить в то время. 
 
Корр. – То есть, Иран был страна платежеспособная? 
– Иран всю жизнь был платежеспособным после того, как только освободился от английского влияния – потому что нефть у него покупали все, и доходы были довольно большие. Но нужно сказать, что валюту тогда, до революции, Иран получал практически только с нефти – 90% валюты была нефть.
 
Корр. – По вашим ощущениям, как во время революции относились к Советскому Союзу?
– Ну, нужно сказать, что иранское общество неоднородно.  Там были разные люди. Были люди, которые неодобрительно относились к Советскому Союзу – как к коммунистической стране, сверхдержаве. Были люди, которые считали, что мы должны дружить и жить в мире. Я помню, когда умер Сталин в 1953 году, я там в то время был, то на городском митинге в Тегеране было около миллиона народу, выступали министры! Но это другая тема, конечно... А в основном, за столько лет, сколько я там жил, я ни разу не встречался с чисто враждебным отношением к себе и своей стране. Хотя были люди, которые, видимо, думали по-другому. Но это во всякой стране бывает. Во время революции носили плакаты против двух сверхдержав – США и Советского Союза. USA писали буквами и ставили на них крест, а Советский Союз изображали в виде серпа и молота,  и тоже перечеркивали. Но в то же время  правительство понимало, что мы ничего плохого Ирану  не хотим. И вот я помню случай, когда [президент] Банисадр на митинге поливал нас всякими словами за коммунизм и всякие вещи, а утром мы получили от него просьбу продлить какой-то там кредит очередной. Так что политика, идеология и, с другой стороны, экономика были в разных плоскостях – одно другому не мешало.
 
Корр. – А простой народ как к вам относился? 
– А простой народ, по-моему,  к нам хорошо относился, потому что ничего плохого они от нас не видели. Мы не ставили себя выше, как американцы. Американцы ставят себя выше всех остальных. Мы всегда были с ними [иранцами]  на одном уровне, и они это чувствовали. 
 
Корр. – Помните ли вы тот день, когда из Ирана навсегда улетал шах?
– Я помню этот день очень хорошо. В середине января [1979 года] я был в районе университета, где собирал литературу, листовки – старался понять, что будет дальше. И в это время – где-то в 12 часов дня – стали гудеть автомобили, стоящие на улице. Причем, они никуда не ехали – они просто стояли и гудели. Я сунулся в одно такси и спросил водителя: «В чем дело?» А он сказал: «Садись!» Я сел, а него радио было включено, и я услышал такие слова: «Шахиншах Ирана покидает Иран!» И в это время раздался такой гул, как будто началось землетрясение: шах летел на «Боинге», еще два «Боинга» грузовых за ним шли, два звена истребителей поднялись в воздух и сто вертолетов. Но вертолеты быстро отстали, а  истребители проводили шаха до границы, и дальше он полетел уже сам. И вот тут началось народное ликование, которого я даже не ожидал.  Я видел такое ликование у нас в Союзе только, когда была Победа. Люди бегали, кричали, обнимались, целовались. Заходили в кондитерские магазины, покупали коробку конфет и раздавали прохожим. Когда я пришел домой, у меня два кармана были полны конфет – все угощали. Ребятишки залезали на деревья, на столбы и кричали: «Шах рафт!, Шах рафт» – «Шах уехал! Шах уехал!»
 
Через два часа газета «Этелаат» («Известия») дала экстренный выпуск – это был полный газетный лист, где было всего два слова в две строчки: «ШАХ РАФТ». И всё. Эту газету невозможно было купить. Ее вырывали из рук. Потом она долго еще была на некоторых автобусах наклеена на стекла у водителя.
 
Через несколько дней прилетел Хомейни. «Этелаат» опять издал газету, где было написано «Хомейни омад!» – «Хомейни приехал!». Эта газета тоже пользовалась успехом.
 
Корр. – А удалось ли вам видеть исторический приезд Хомейни 1 февраля? 
– Да, я в тот день пошел в центр,¬ там городской парк большой. На краю парка был такой забор-решетка и возвышение. Я встал на это возвышение и подумал: если народ побежит, я буду в стороне держаться за забор и повыше. За несколько недель до того, как прилетел Имам, премьер-министр Азхари в интервью по телевизору говорил: «Если Хомейни только осмелится пересечь границу Ирана, я дам команду и самолет собьют». Но никто никого не сбивал, вместе с Хомейни из Франции прилетела куча фотографов. Подготовка была очень хорошая, все тридцать четыре километра от аэродрома до «Бехешт-е Захра» стоял народ с двух сторон улицы и через каждые 30-40 метров стоял человек лицом к публике и смотрел, чтобы руки не были в карманах или за спиной. И Хомейни ехал так: впереди шел фургон, такой грузовик, на крыше сидели киношники, а сзади шел черный большой джип с Хомейни. Два человека лежали на крыльях с автоматами, на крыше сидели два автоматчика, и Хомейни махал рукой в окно, а народ бежал за машиной, чтобы ее потрогать. И в этом месте у городского парка народ так набросился, что машину остановили. Вызвали военный вертолет. Хомейни сел на вертолет и полетел на кладбище «Бехешт-е Захра», где потом выступил. Я видел его с пяти метров, видел, как он садился в вертолет. После этого я пошел домой. Этот его приезд явился спичкой революции…
 
Корр. - Прошло сорок лет со дня революции. Скажите, положа руку на сердце, принесла она пользу иранскому народу?
– Я считаю, что революция была шагом вперед – во-первых, Иран освободился от иностранной опеки. С трудом: много народа потерял своего, много материальных благ потерял, получил сорок лет санкций, некоторые до сих пор не кончаются. Но, тем не менее, иранцы сумели сохранить свое хозяйство, а также развить. Ведь сейчас у них хорошо развита нефтехимия, переработка нефти, бензин современный европейский, металлургия. Мы в свое время построили металлургический комбинат в Исфахане, он давал 900 тысяч тонн чугуна – они в последнее время получили 11 миллионов, сами, без нас! Значит, кадры выросли, база. Что такое металлургия? Это уголь, руда, новые железные дороги для перевозки, инженерный состав. Они делают свой автомобиль, не хуже китайских. А когда я первый раз там был, у них было 17 автосборочных компаний, от «Мерседеса» до «Тойтоты» – делали всякие модели, но все иностранные, своего ничего не было. 
 
Иран очень продвинулся вперед в техническом плане. Я смотрел статистику, у них столько человек учится в высших и средних учебных заведениях! И большая часть – женщины, что для Востока не характерно. Более того. Возьмем брачные отношения, средний показатель: в Иране девушка первый раз выходит замуж в 23 года. Когда это на Востоке было вообще? Я проверил все соседние страны – нигде этого нет! О чем это говорит? Девушка до 23-х может учиться, получить диплом и кусок хлеба, она уже не так зависит от мужа. Развилась медицина. Очень снизилась детская смертность и материнская. Кроме того, иранцы первые в мире по шафрану, который употребляется всем миром. Они отказались уже от привоза кур, своих хватает, хотя привозят баранину еще. 
 
Я считаю, что революция принесла большую пользу Ирану. Так бы они были нефтяной бочкой для американцев, а сейчас они делают все, что только можно делать. Да если бы не эти санкции,  знаете, где бы сейчас был Иран? На уровне Германии!
 
Дорогие радиослушатели, у нашего микрофона был востоковед-экономист Георгий Ежов, свидетель революции, которая произошла 40 лет назад в Иране. Работая в те исторические дни в Тегеране, Георгий Петрович сделал целую серию уникальных снимков, которые, с позволения автора,  вы можете увидеть в фотогалерее под текстом этого интервью на сайте Русской службы радио «Голос Ирана»: parstoday.com/ru
 
Интервью записала Аида Соболева. Я желаю вам всего доброго, пишите нам на сайт. Мы обязательно вам ответим! До новых встреч!

Тэги

Комментарии